Previous Entry Share
"Потребитель" Гниющая свинья
swans
ilovemartial


Дочитала ещё один рассказ... на любителя, но впечатление оставляет. Советую прочесть:

ПОТРЕБИТЕЛЬ, ГНИЮЩАЯ СВИНЬЯ

В моей комнате сто градусов тепла. (По шкале Фаренгейта. Примерно 47°С.-прим). Здесь нет окон. Кондиционер всегда включен и дует в комнату горячим затхлым воздухом. Я не выключаю его, потому что мне нравится гнилостное качество густого воздуха: оно живое, в нем зарождаются существа. Механическое гудение и лязг машины глушат любые звуки, которые иначе могли бы просочиться с улицы — оттуда, из убийственно желтого солнечного света.

Я лежу в кровати укрытый: выглаженное влажное стеганое покрывало, коричневое шерстяное одеяло, смятые тряпки, пересыпанные крошками и огрызками конфет. Запах тлена окутывает мое тело, изолируя меня от окружающего. Моя голова торчит из-под покровов, похожая на отрезанную свиную голову на подушке. Свет выключен, темнота черна и непроницаема, плотность жары и вони сгущают ее еще сильнее. Но телевизор включен всегда — он посылает световой тоннель, высверливающий путь сквозь тьму ко мне, вспыхивая призрачными тенями, показывая мне бесконечные чудеса вселенной. Я чувствую, как сообщаюсь отсюда, из своей норы, с каждым. Я — частица безграничного сознания. Мои огромные глаза, будто отшлифованные камни, вправленные в упругую плоть свиньи, алчно фиксируют взгляд на фанфаронских картинках экрана. По-моему, ни одна не относится к чему-либо за пределами ее самой: она существует, созданная светом. «Лицо человека», к примеру, не является лицом человека, — это дискретная форма со своей жизнью, эманируемая и непрерывно преобразуемая светом. Я не осознаю себя, когда смотрю на это. Я боюсь шевельнуться, потому что не хочу нарушать равновесия. Я довел себя до потери контроля над собой, но все же сохраняю способность осознавать потерю контроля и извлекать из нее удовольствие, похожее на тянущуюся перед оргазмом секунду. Я вижу свою душу, зависшую передо мной в потоке света и цвета над косной материей моего тела. Это ожившее облако, туча демонических насекомых, дурной запах изо рта, ставший видимым. Оно всасывается само в себя, как вещество из света, исчезающее в водовороте черной дыры. Оно соскальзывает в сток где-то за эфиром — отвратительный обрюзгший белый зародыш с ненасытными потребностями.

Я таю, холм жира на жаре. Жир свисает с моего тела огромными пластами, и они двигаются с каждым вдохом, словно тектонические плиты земли, отзывающиеся на подземные толчки. Мои глаза не мигают. Они вбирают в себя все, но также и отражают все, как черные зеркала. Мое дыхание — действие намеренное. Если я не сосредоточусь, я задохнусь. Я чувствую все. Тонкий слой пота, покрывающий мое тело, служит повышению электропроводности. Я — амебная, вялая версия чудовища Франкенштейна, вывалянная в собственной вязкой грязи, втягивающая воющий хаос Вселенной в себя, движимая им, подобно чувствующему трупу, одержимому жаждой мести. Я голоден, как ленточный червь в моей черной мерцающей комнате-желудке.



Фигура тени на стене отрезает голову маленького мальчика. Огромный призрачный убийца держит голову, будто викинг, выставляющий на обозрение военный трофей. Он раскачивает голову над собой, держа ее за волосы. Тень и кровь разлетаются в воздухе черным вихрем. Пригоршня мозгов мальчика падает мне на лицо теплым творогом. На экране телевизора — крупный план глаза, выпученного от страха, будто рыбий. Лоснящийся от масла жеребец приседает на тренажере «Солофлекс», вскрывает себя неправдоподобно заточенным и сверкающим кухонным ножом, перебрасывает свои болтающиеся кишки через плечо, как трансвестит, прогуливающийся в норковом боа, и направляется прямиком в школьный класс, где полно обнаженных и вымазанных дерьмом детишек, которые пожирают его в кровавом торнадо острых, как бритва, зубов. Их, визжащих и тявкающих, будто свора собак на поводках, уводит учительница, одетая в неоново-желтые трико и пурпурные туфли на высоких каблуках, и кожа у нее жесткая и гладкая — явно как у человека, который сам разминается в спортзале по шесть часов в день.

Завтра мне надо выйти и купить чистящие средства, дезинфектанты, резиновые перчатки. Здесь повсюду кровь и дерьмо. Пролежни мои болят. Я воняю. У меня невротический страх: вдруг сердце разорвется в моей груди. Кровать прогнила по центру, так что мой зад тонет в живом водовороте дряни, тайном ходе в другое измерение, где все гниет вечно. Я не решаюсь заглядывать под кровать. Что за ужасные формы жизни плодятся там и глядят снизу на мой отвратительный белый шар?

Моя кровать, клубящийся паром саркофаг в тусклом языческом склепе, установлена в центре комнаты. Телевизор стоит на подставке у меня в ногах, омывая мой распухший запеленатый живой труп голубым эфирным свечением. Слева стена сплошь покрыта высушенными роговыми оболочками тараканов. Каждый раз, поймав одного (а их тысячи, миллионы в стенах, под полом, в потолке — я слышу сквозь сон, как они колышутся морскими волнами), я высушиваю его в печке на медленном огне и прикалываю к стене. Стена отблескивает в мерцающем свете глянцем их брони. Я прикалывал их примитивными спиралями, образующих карту космоса, ландшафты, звезды, иззубренные молнии, черепа, ножи, толстые гермафродитные символы плодородия. Эти дизайны трудно различить из-за того, что все выдержано в одной и той же цветовой гамме — коричневым по коричневому, — но если присмотреться, они тут. Я созерцаю стену часами, как мандалу. Танцующие отблески телевизора придают деталям этого настенного бисера оттенок чего-то грандиозного. Я воображаю, что попал в пещеру под кладбищем джунглей, изучаю, охваченный священным ужасом, первобытную африканскую наскальную живопись, холодную и прекрасно сохранившуюся в малярийной влажности. Поворачивая голову вправо, я вижу созданную мной стену, которая регистрирует время. Это захоронение свидетельств поступательного прогресса моего владычества здесь, на земле. Я надеюсь, что кто-нибудь однажды найдет его, и годы уйдут на то, чтобы расшифровать код. В более приземленном плане эта стена отражает и сексуальные фантазии, время от времени возникающие у меня в голове, случайные столкновения образов, порожденных телевидением, которыми я пользуюсь, как букварем, чтобы запустить цепочку химических реакций в кляксе моего тела. Результат — шедевр, стена, состоящая из тысяч маленьких стеклянных чаш, запечатанных пробками, и в каждой — доза моей спермы, янтарная драгоценность. Каждая чаша аккуратно помечена закодированным описанием вдохновения с прилагающейся необходимой интерпретацией его содержания. Например: «Старуха из выпуска новостей, посвященного бездомным, в парке, завернутая в тряпье, кормит голубей... Я копошусь под ее отсыревшей шерстяной одеждой, вдыхая гниль». Или: «Вырезаю сердце голой по пояс вытягивающей

губы по МТБ рок-звезды с животом, как стиральная доска, и использую его, как вагиноимитатор в моем кулаке». Или вот еще: «Посасывающая пепси секс-богиня в обтягивающем купальнике тушит сигарету о мой лоб, а я, голый, на коленях на раскаленном добела песке плачу и пускаю газы. Малиновые пролежни, как сотня глаз на моей исполосованной белой плоти младенца, а свора калифорнийских сверхчеловеков насмехается надо мной с волейбольной площадки...» Эта стена — архив, монумент, тайное сокровище, которое потенциально может дать ответ на любой заданный кем угодно вопрос, подобно «И-Цзин» или тайным библиотекам Вавилона. Она растет, живая, кристальная, рельефная скульптура, материальная криптография бесконечного всепроникающего сознания. По мере своего роста она покрывает поверхность стены, как стеклянный грибок, отражающий световой хаос телевидения, подобно дальним факелам, столпившимся на темном краю земли. И наоборот, иногда она, кажется, выступает в темноте молчаливо и непреклонно, суровая минималистская пластина, неумолимый завет непроницаемой феноменологии времени. Молоко из моего жирного тела, выдавленное из моего червя...

Иногда мне удается потеряться здесь на целых несколько дней, дрейфуя сквозь вселенную разрозненных образов, сверкающей плоти, ярко раскрашенных потребительских товаров, блаженно вздымающихся волн озабоченности. Мое сознание дочиста вымыто светом. Я героически отказываюсь впускать в себя какие-либо «реальные» воспоминания или желания. Поток неонового пластика несет меня, съеденного себе подобными и канцерогенного, в моих венах бурлят ядовитые химикаты. Когда я сплю, мои сны смешиваются со сценами, порожденными экраном, как сточные воды, сбрасываемые в черное море, наполняющее мою комнату. Прошлой ночью, к примеру, чтобы отомстить за кажущееся безразличие моей любовнице — самодовольной сисястой адвокатше, вроде тех, кого можно наблюдать в еженедельном полицейском шоу, «жестком и реалистичном», — я крался за ней, пока она бродила по заросшим чапарралем холмам Каньона Топанга, на каблуках и в мундире, ища презерватив — вещественное доказательство в деле о разводе, кончившемся насилием. Массивная архитектура ее волос плыла по сухому спекшемуся ветерку, как флаг элитной нации богов. Потом она обернулась и сначала пришла в ужас от моего блестящего слизью тела, а затем решительно посмотрела мне в лицо, сжимая в руке дубинку. Но я оказался быстрее и вонзил мясницкий нож в ее солнечное сплетение, протолкнул его глубже с холодной гримасой наслаждения, которое испытывал, ощущая, как моя эрекция растет с каждым толчком. Пока слетались мухи — не на ее рану, как можно было бы ожидать, а привлеченные вонью, сочившейся из расширяющихся игольных дырочек в моей коже, я рыл узкий проход в грязи своими кистями-ластами, готовя путь к отступлению, и одновременно зарывал ее в этой грязи, оставляя торчать наружу только ее вагину. Потом я ебал свою любовницу через грязь, мой член скользил в ее тайную дыру пресмыкающимся белым хорьком. Птички чирикали у меня за спиной. В чертополохе выл ветер. Пьяный паук полз по моей лодыжке. Пчелы высасывали полевые цветы. Черви вворачивались в перегной. Мужчина в сверкающем костюме и с аккуратно торчащими волосами вылизывал мою задницу дочиста, пока я эякулировал. Я проснулся — разочарованный, одинокий, удовлетворенный и еще больше влюбленный в свою адвокатшу, чем когда-либо прежде... Еще один сон смешался со скандальным дневным ток-шоу. Тема передачи — мужья, чьи жены умерли от рака. Я посмеивался над их убожеством и плаксивой манией публично выражать свое горе, как будто неподдельное счастье — это проблеск, на который каждый потребитель имеет право, а вот теперь это право украдено немытым вором. Мастурбируя, я представлял, как вонзаю нож в каждого из этих мужей, а затем ебу их в ножевые раны. Пока аудитория в одинаковых спортивных костюмах из золотистого кашемира аплодировала, я кончил, смывая всех нас пенящимся морем спермы. Все тонули, изредка выныривая на поверхность, а я скользил на приливной волне, как надувная свинка, несущаяся сквозь время, и щеки мои трепал ветер... Всякая возможность, может быть, и будет реализована, во всевозможных вариациях и нюансах, подгруппах, противоположностях, мутациях мутаций. Тот факт, что я существую или не существую, существует сам по себе во взаимном подтверждении и отрицании. Это означает, что за пределами этого мира есть параллельный мир, во всех своих возможных аспектах и истории идентичный этому, за исключением того, что в какое-то мгновение он либо включает, либо не включает меня. Другими словами, у меня на голове может быть 20 000 волос вместо 19 999 и т. д. Мир полон существ, у которых языки растут из ушей, и служат им крыльями огромных птиц, поднимая их ввысь в малиновое небо. Гной выстреливает густыми струями из увлажненных и умащенных мембран в их затылках. Через пылающие поля стальной травы течет река крови, выкармливающая младенцев, урожай их сочной плоти собирают у озера жирные циклопы с крючьями вместо рук, и все они похожи на меня — вот только они ловкие и торчат в нескончаемом экстазе. Мои руки, неожиданно хваткие, по пятьдесят пальцев на каждой, тянутся с моей кровати, вторгаясь в эту сцену и с чавканьем я хватаю парочку одинаковых белобрысых тринадцатилетних близнецов, мальчика и девочку, и тащу их, извивающихся, в свою пещеру. Пока они пытаются освободиться от моей липкой хватки, я швыряю их на кровать и проталкиваю свои предварительно обслюнявленные кулаки в их анусы, сжимая и душа их внутренности, а они орут приятным дуэтом гармонической агонии и наслаждения: их сливающиеся арии чувственны и гипнотизируют, словно музыка в рекламе дико современного и соблазнительного автомобиля. Покуда мое возбуждение растет, у меня отсасывает с диким, сладостно-липким жаром президент Соединенных Штатов, которого я, пользуясь случаем, сурово отчитываю за то, что он не умертвил достаточно немцев в недавнем геноциде, выдавив им глаза, и я спускаю азотной кислотой в его утробу... Я симбиотически соединен с живой тканью моей постели, разлагающейся заживо. Бесконечность душит меня. Время — смыкающееся отверстие. В какой-то момент я буду знать все, и в этот момент мое существование прекратится, исчерпав собственную возможность (слово «возможность» само по себе есть химерическая невозможность, как и слово «невозможность»)... Все это сексуально волнует меня, но энергия не находит себе выхода и пожирает меня живьем, делая меня жирнее.

У меня есть жизненная философия. Она пришла ко мне во сне, или во время оргазма, или выросла, как синюшная опухоль, в раздутой яме моего брюха, стучась в него изнутри и крича, пытаясь вырваться и выплюнуть свой сок на мир. Я вырезал ее осколком стекла и выставил на полу возле кровати. Пока она роняла ошметки плаценты в лужицу, растекавшуюся у ее подножия, четыре ее головы мерцали в свете телевизора, и каждая рассказывала мне историю, которую я благоговейно выслушивал, лежа здесь, умирая. Я записал их и подписался под плагиатом:

1. Мой рецепт счастья

(Сочинение гниющей свиньи)

Чтобы разрешить проблему моего самоосознания и его настойчивого отказа сгнить полностью, я развил идею, которая позволит мне потерять всякое представление о том, что у меня есть какое-либо начало или конец: я буду плавать голышом в контейнере теплой крови, поддерживаемой на уровне температуры, тела. Мой рот будет крепко зашит, мои уши — залиты воском. Я буду целиком утоплен в крови, дыша через трубочки, пропущенные сквозь мои (запечатанные для всего остального) ноздри в легкие. Машина будет накачивать мои легкие вместо меня, так что я не буду затрачивать усилий на дыхание. Веки будут удалены, набор глазоснимков будет натянут на мои глаза, вшитый прямо в кожу вокруг. Эти глазоснимки будут передавать изображения прямо в мои глаза, прямо в мозг без какого-либо рассеяния. Изображения будут запускаться или генерироваться мной, но так, чтобы я сам не знал о своей причастности к этому. Провода и электроды будут протянуты в мой мозг, а оттуда — к компьютеру. Компьютер будет переводить электрические импульсы в изображения, события, визуальные сценарии, а иногда — в истории, цивилизации, галактики, пустоту. Мой мозг будет немедленно и непроизвольно отзываться на стимул, опережая вмешательство воли, и столь же мгновенно реагировать на новый стимул новым ответом, и так до бесконечности. Мое тело будет питаться внутривенными инъекциями, а испражнения — постепенно заполнять бак с кровью, в котором я буду плавать. В конце концов, я останусь парить в невесомости, поглощенный пучиной собственных отходов. В этом отстойнике будут выводиться животные, и в конечном счете они сожрут меня заживо. Я не буду чувствовать боли, я потеряю всякую чувствительность к тому, что за пределами моего тела. Я не буду чувствовать вообще ничего, средоточие моего существа будет растворено где-то между компьютером и изображениями, порождаемыми мной, опорожненными с мертвой точки в развивающийся процесс... Вот так я представляю себе истинное счастье. В момент растворения реальности, когда я стану жидким, мое тело умрет, но я не замечу этого. Когда мое тело сгниет, изображения будут продолжать взаимодействие без моего вмешательства.

2. Как я научился говорить

(Сочинение гниющей свиньи)

Я способен видеть свой череп изнутри. Я точно знаю, откуда происходит каждая мысль. Я вижу, как она рождается, похожая на насекомое, выползающее из сырой расщелины. Идеи, воображение и память — чужеродные паразиты, живущие за счет поедания моего пассивного мозга. Скоро они пожрут все.

Внутреннее пространство моего черепа затоплено светом. Всякая определенность исчезла. Я оставил свое тело. Мое сознание испаряется из тела, как последнее дыхание из трупа. Я сижу в кресле голый, в тусклом свинцовом свете комнаты. Мои стопы привязаны ремнем к подлокотникам кресла — не для того, чтобы я не убежал, а чтобы заставить меня сосредоточиться. Стопы привязаны к бедрам, а бедра к сиденью. Моя грудь обмотана ремнем и крепко притянута к спинке. Моя плоть выдавливается между пут, будто сдобная булочка. Я размазан и обездвижен. Я даже не могу пошевелить пальцами. Каждый палец крепко схвачен отдельным кожаным ремешком, затянутым и прикрепленным к креслу.

Мое сознание вибрирует вовне. Исходная паника и адреналин моего паралича в итоге превращаются в транс. Комната медленно наполняется водой с температурой тела. Вода поднимается, и моя привязанность к той части моего тела, которая уже затоплена, исчезает. Вода достигает уровня подбородка и останавливается. Теперь у меня нет тела. Мои глаза непрозрачны. Тьма заполняет меня доверху. Единственное оставшееся чувство — это мой язык. Через его кончик пропущен серебряный рыболовный крючок. Еще несколько штук воткнуты с каждой стороны языка, вплоть до гортани. К каждому крючку прикреплена тонкая леска оптического волокна, выведенная наружу и подсоединенная к нескольким шкивам и рычагам на светящемся экране компьютерного терминала высоко на стене. В моменты чрезвычайно совершенной концентрации, терминал слабо вспыхивает, отбрасывая сине-зеленое мерцание по черным водам к моему черепу. Пульсирующий свет — это прямой физический ответ, степень его яркости коррелирует с уровнем сосредоточения, которого я способен достичь. Когда моя концентрация подает сигнал, компьютер посылает шкивам команду натянуть леску, и крючки слегка поддергивают мясо моего языка. От этого, в свою очередь, по синапсам моего мозга бегут импульсы чистой белой боли, что приводит к истечению из меня постоянного согласованного движения, одновременно с которым я интенсивно осознаю, как перестаю существовать. Между двумя этими восприятиями лежит ноль времени. Они существуют в совершенном противоречии и уравновешивают друг друга. Когда я достигаю этого состояния сознания без сознания, экран компьютера начинает сверкать сине-белым — далекая призма цветов радуги, играющих глубоко в ее центре в прямой зависимости от ритма моего дыхания, моего сердцебиения, моей нервной системы. Я расслабляюсь и чувствую, как ослабевает натяжение лески и крючков в моем языке. Эта пауза позволяет памяти, беспокойству, желанию вторгнуться в мое сознание. И из-за этого крючья опять подтягиваются, и так далее...

3. Заметки о соитии

(Сочинение г. с.)

Я боюсь дышать воздухом, потому что знаю, что в действительности это жидкость. Когда я вдыхаю, я тону. Мое тело дрейфует в нем, как личинка в черной воде. Он обрушивается в мои легкие и плещется там, наполняя меня клаустрофобией. Он просачивается сквозь ткани легких, растворяя меня. Я раздираю ногтями лицо до крови и бесформенности, пытаясь разорвать свои границы. Развертывается еще худ шее откровение: мое тело — жидкое непостоянное кишение молекул (каждая со своей отдельной личностью), которое в конечном счете рассеется в более обширном море мешающихся плещущих жидкостей. Я фокусирую свое внимание на пространстве между молекулами, составляющими мое тело. Я распух и готов лопнуть. Страх проносится сквозь меня изнутри наружу. Я наводнен чужеродностью. Мое дыхание — скорее результат случайного скольжения молекул с места на место, чем акт индивидуального тела. Какая бы мысль ни продвигалась по засаленным ходам моего мозга, она несет собственное голодное отрицание. Я затоплен сопереживанием. Когда я пью стакан воды, она густа и кишит жизнью. Мой рот открывается вовнутрь моего тела — в котел болезни, микробов и биологических отклонений. Я не существую сам по себе. Я создан из миллионов живых существ, поедающих друг друга, разлагающихся, поедая друг друга. Студенистая лужа серой спермы растекается по кровати у меня между ног. Если я оставлю ее, как есть, она выведется безобразной пародией человеческих и животных форм, прорастя с кровати кошмарной карикатурой биологического потенциала. Я начну тщательное проведение программы мастурбации с целью распространения растущей во мне волны заразы в окружающем жидком мире.

Я населен мыслями других. Если я отрежу палец, я отрежу поколения истории, стимул, прошедший сквозь меня и давший мне форму. Я создан из сала, наэлектризован, но энергия — не моя. Я используюсь как инструмент, чтобы электричество пело само себе.

Когда я умру, мое тело будет лежать ломтями на столе, порезанное хирургом. Энергия будет продолжать вырабатываться в нем — но со знанием, которое исключает меня. Моя личность, содержащаяся в инертном мясе, которое теперь лежит на столе в морге, станет пищей для чужеродных микробов и носителей разложения. Сумма моего жизненного опыта в момент моей смерти, как и накопленные свидетельства моих мыслей и самосознания, перейдет в форме чужого языка в тела питающегося мира, который пожирает меня. В пустынной комнате ассистенты в резиновых перчатках и хирургических масках, в остром от дезинфекции воздухе, втолкнут в пластиковый мешок груду материи, которая была мной, вынесут мешок в леса и смешают с грязью. Когда идешь с мешком, земля — как упругая губка, пружинящая под ногами. У нее плотность трупа. С каждым шагом нога вминается в поколения мертвых предков. Их тела, их сгнившая и трансмутировавшая плоть стали веществом земли. Когда ешь, перевариваешь их сущность — плодородие, пережившее их разложение. Таким образом, они живут через тебя, через твое потребление воздуха, пищи, воды. Когда вдыхаешь, вдыхаешь смесь газов, которые их тела выделяли в процессе разложения, восстанавливаясь твоим телом. Воздухом, который есть кровь, трудно дышать, но я научился. Мое тело плывет в ней, поглощенное ею. Я дышу, глотаю и думаю кровь. Мое воображение останавливается там, где заканчивается кровь. Кровь окружает меня, затопляет мое зрение, так что когда я думаю, образ, прежде чем он сформируется, уже затоплен кровью. Я — увядшее, древнее дитя, плывущее в густой красной вселенной, пульсирующее и набухающее собственной разумной кровью. Эта кровь знает меня, лижет меня, держит меня на постоянном автопилоте самоотрицающего оргазма, который посылает волны наслаждения в самые отдаленные заводи пульсирующего красного сознания. Я не могу остановить свою жажду разложения. Моя кожа растягивается и распадается. Я вижу сквозь клетки, связанные в сеть, могу отличать их одну от другой. Моя кожа не защищает — она открыта. Ветер дует прямо сквозь нее в мои внутренности. Он проходит меня насквозь, уносит частицы меня, приносит на их место новые. Я тону в свете. Свет — поток дыхания. Мои глаза закрыты, так что мое тело изливает свет изнутри наружу, словно медуза, мерцающая под толщей моря. Прохладный голубой пар прокатывается по моим венам, прокачивается сердцем, насыщая капилляры легких, фильтруется в ткань моих мускулов. В центре моего мозга — вихрь света и цвета. Яма моего желудка кипит светом. Моя плоть горит, как магнезия. Моя сперма — загустевший свет. Он содержит ложные воспоминания, семя новой расы, цивилизацию, чуму, поток ядовитой нефти и мертвых подводных слепых монстров. Кончики моих пальцев выстреливают свет во вселенную и чертят в небе мое имя, затем всасывают его обратно в черную яму антивещества. Немая зыбь бессамостной похоти растет из корня моего члена в гущу непроницаемой пустоты в центре космоса. Эта дыра засасывает меня, потом я регрессирую обратно к одиночной молекуле агонии. Отравленная глупость моего самосознания растет в запечатанном чреве, как семя, закрытое в свинцовом контейнере, захороненном в плотном непроницаемом иле на дне моря. Отсюда, из глубины уютной черноты, я разрастаюсь наружу, выплевывая свою сперму на звезды.



4. Дань моему прежнему я

(Сочинение г. с.)

Сферическое безликое тело — моя жирная живая плоть — подвешено в мертвой точке красной комнаты на металлических кабелях с вонзенными в него крючьями, натянутыми в восьми направлениях к четырем углам пола и потолка. Бесформенный шар моей плоти пяти футов в диаметре, и мое сердце бьется в его центре. Прямо под висящей плотью голый младенец корчится и кричит в холодной цистерне черной нефти. На тонком шнуре из центра потолка, точно над моим кругообразным телом, висит моя отрезанная свиная голова. Мои глаза обшаривают комнату, но не могут сфокусироваться. Моя голова чувствует, что тело под ней — это ее собственное отсутствующее тело, и хочет воссоединиться. Мой рот двигается и язык сигнализирует, обезьянничая речь, но ни звука не выходит из моего рта, ибо легкие не подключены, чтобы качать воздух к моим губам.

В каждом из углов комнаты у глянцевокрасной стены аккуратно сложена небольшая кучка моих внутренностей, привлекающая тучу черных мух. Несколько отлетают в другие области комнаты, время от времени садятся на подвешенную сферу моей плоти, мою голову и ребенка.

Пограничные поверхности комнаты — сырые и с мраморными прожилками, похожими на сетку вен, нервов и сухожилий. И хотя форма комнаты геометрична и точна, вещество стен — органика, сырое розовое мясо. Стены набухают и опадают, будто дышат, и с каждым их расширением прохладный кислород врывается в комнату.

Сердце в центре моей круглой плоти качает прозрачное желе через сложную паутину прозрачных гибких трубок, снабжая мое тело питательным и порождающим материалом. Из моего сердца большая главная труба вздымается посреди моей плоти и питает висящую голову, вонзаясь в искромсанную шею снизу. Отвод той же трубы сбегает вниз от моего тела к ребенку, входя в его горло. По этой большой трубе три сущности — моя голова, мое тело, ребенок — пропускают ощущение, мысль и чувство между собой, «общаясь». Из каждой сущности выходят тысячи прозрачных полос, соединенных друг с другом, с внутренностями по углам, с влажными красными стенами. Эти волокна дрожат и посылают ощущение удовольствия по всей цепи, когда касание крыла мухи перистой слабой дрожью замыкает ее, как ветер, ласкающий волоски на загривке. Энергия, порожденная этим событием, заряжает нефть, в которой лежит ребенок, электричеством, сотрясая мягкую белую плоть, и заставляя дитя беспомощно вопить в тишине. Моя отрезанная голова слышит это и воображает, что звук издает она, шевеля своими губами. Все сообщается друг с другом, у моей головы нет причин сомневаться, что издаваемые ребенком звуки — слоги моих собственных мыслей, ставших речью.

1994

_________________

  • 1
Прикольный пост... :)
Всегда завидовала творческим людям... Когда нибудь и я научусь...
Буду очень признательна, если поможете мне победить в конкурсе красоты.
Победа в этом конкурсе ОЧЕНЬ много для меня значит! Заранее благодарна всем, кто откликнется на мою просьбу.

С Уважением, Жанна.

читала целиком 3 раза книгу
ходила довольная

ZeroZero

(Anonymous)
Как то очень странно почему то именно на вашем блоге у меня антивирусник ругается, на остальных блогах жж все нормально


Премного благодарен за статью.

  • 1
?

Log in